Бедность в Северной Корее — не случайность и не исключительно следствие внешних санкций. Это результат десятилетий централизованного экономического планирования, которое уничтожило стимулы к эффективному производству, а также сознательных приоритетов режима, ставящих военные и ядерные программы выше базовых нужд граждан. По оценкам Банка Южной Кореи, средний доход на душу населения в 2024 году составлял около 1246 долларов в год — уровень, который помещает страну в число самых бедных в мире. Более 40 процентов населения, то есть около 10,7 миллиона человек при общей численности населения около 26,6 миллиона, страдают от хронического недоедания.
Кастовая система сонбун делит общество на привилегированные группы и тех, кто обречён на постоянную маргинализацию уже с рождения. В то же время неформальные рынки чанмадан, возникшие из необходимости во время голода 90-х годов, стали главным источником выживания для большинства семей — именно там совершается большая часть продовольственных и товарных сделок. В 2025 году сообщения из провинций указывали на усиливающийся весенний голод, резкие скачки цен на рис и случаи недоедания детей даже в городах среднего размера. Бедность в этой стране — это не только отсутствие денег, но и инструмент социального контроля, а также результат политики, при которой элиты в Пхеньяне живут в совершенно другом мире, чем остальное население.
Наследие голода 1995–1999 годов
Голод 90-х годов, который режим называет «Тяжёлым маршем» (Arduous March), изменил ход истории Северной Кореи. После распада Советского Союза страна потеряла ключевые поставки топлива, удобрений и запчастей. Одновременно пришли наводнения, которые уничтожили посевы и ирригационную инфраструктуру. Государственная система распределения продовольствия (PDS) полностью рухнула — рационы, которые раньше составляли 600–700 граммов зерна в день на человека, во многих регионах упали до нуля.
Сотни тысяч, а по некоторым оценкам — более миллиона человек погибли от голода и связанных с ним заболеваний. Именно тогда миллионы жителей, особенно женщины, начали самостоятельно искать источники пропитания. Появились первые чанмадан — стихийные рынки, где обменивали остатки запасов, овощи с приусадебных участков и товары, контрабандой ввезённые из Китая. То, что должно было стать временным спасением, стало постоянной частью реальности. Сегодня большая часть продовольствия и повседневных товаров попадает к людям именно этим путём, а не через государственные каналы.
Сонбун — невидимая стена, определяющая всю жизнь
Система сонбун — это кастовая социальная структура, основанная на оценке лояльности семьи режиму. Она делит жителей на три основные категории: «ядро» (наиболее доверенные, часто потомки партизан Ким Ир Сена), «колеблющихся» и «враждебных» (тех, чьи родственники сотрудничали с японцами, южанами или принадлежали к классу собственников до войны). Около четверти населения относится к враждебной группе — для них двери к лучшей работе, проживанию в Пхеньяне или даже полноценному медицинскому обслуживанию остаются закрытыми.
Сонбун влияет на всё: распределение работы после школы, возможность жить в столице, доступ к лучшим продовольственным рационам в кризисные времена и даже шансы на брак. Человек с низким сонбуном имеет минимальные шансы на продвижение, независимо от таланта или усилий. Эта система увековечивает бедность — дети из провинций и «плохих» семей наследуют ограничения родителей. Это одна из причин, почему даже в периоды относительного экономического улучшения неравенство не уменьшается, а часто растёт.
Чанмадан — рынки, которые спасают жизни, хотя режим пытается их обуздать
Чанмадан сегодня — это нечто большее, чем просто рынки. Это серая зона, где происходит большая часть экономической активности обычных жителей. Женщины — часто главные кормильцы семей — торгуют китайской одеждой, бытовой техникой, лекарствами и продовольствием. По оценкам, 80–90 процентов расходов домохозяйств проходит через эти рынки. Без них голод был бы намного более распространённым.
Режим уже много лет терпит чанмадан, поскольку понимает, что без них система рухнет. В то же время каждые несколько лет он пытается их ограничить — вводя более высокие сборы, закрывая ларьки или заставляя торговцев регистрировать деятельность в государственных структурах. В 2025 году появились сообщения о попытках включить частные предприятия в официальные торговые сети до конца года. Это классический механизм: позволить людям выживать, но не дать им слишком сильно освободиться от государства. Рынки дают людям немного экономической свободы, но одновременно становятся источником информации и контактов с внешним миром — именно поэтому они вызывают беспокойство властей.
Военные приоритеты и неравенство между Пхеньяном и остальной страной
Правительство Ким Чен Ына открыто признаёт, что экономика находится в плохом состоянии. В декабре 2024 года на открытии фабрики в Сончхоне лидер произнёс необычайно откровенную речь о «всеобщей бедности» и «отсталости» страны. Тогда он пообещал дальнейшую реализацию политики регионального развития 20×10 — строительство фабрик в 20 городах и уездах ежегодно в течение десятилетия. Это попытка сократить пропасть между элитным Пхеньяном и провинциями.
На практике различия остаются огромными. В столице работает метро, есть современные (хотя часто лишь фасадные) здания, лучшее электроснабжение и доступ к товарам. В провинциях Хамгён, Рянган или Хванхэ электричество бывает всего несколько часов в сутки, дороги разрушены, а в больницах не хватает базовых лекарств. Деньги от экспорта (в основном в Китай) и неофициальных каналов в значительной степени идут на ракетную и ядерную программу, а также на поддержание лояльности элит. Обычные жители получают крохи.
Повседневные реалии выживания в провинциях
В деревнях и небольших городах люди встают рано не для того, чтобы идти на работу на фабрику, а чтобы найти хоть что-то съестное. Весной 2025 года в уезде Кумъя провинции Южный Хамгён фермеры сообщали, что им нечего есть до нового урожая. В Пхёнсоне и Вонсане в августе того же года поступали сообщения о недоедающих детях. Молодёжь часто попадает в трудовые бригады — строительство дорог, рытьё канав или сельскохозяйственные работы — без реальной оплаты.
Солдаты, формально элита, тоже сталкиваются с бедностью — бывает, что продают окурки сигарет, чтобы докупить еду. В лесах дети и взрослые собирают ягоды, травы и корни. Некоторые рискуют браконьерством, в том числе на охраняемые виды. Это не романтическая находчивость — это отчаяние в стране, где официальная пропаганда по-прежнему говорит о «социалистическом счастье».
Влияние бедности на здоровье и будущие поколения
Хроническое недоедание оставляет след на всю жизнь. Задержка роста (stunting) затрагивает почти каждого пятого ребёнка младше пяти лет. Недостаток белка, витаминов и микроэлементов приводит к более частым заболеваниям, ослабленному иммунитету и проблемам с когнитивным развитием. Доступ к медицинской помощи за пределами Пхеньяна крайне ограничен — не хватает лекарств, оборудования и квалифицированного персонала.
Образование формально всеобщее, уровень грамотности высокий, но программы сильно идеологизированы, а качество преподавания в провинциях низкое. Молодое поколение, выросшее на чанмадан — иногда называемое «поколением чанмадан», — более прагматичное и менее подверженное чистой пропаганде, чем старшие. Они видят, что настоящее выживание зависит от торговли и связей, а не от лояльности партии. Это долгосрочное социальное изменение, которое режим не до конца контролирует.
Изменит ли региональная политика Ким Чен Ына ситуацию?
Объявленная политика 20×10 и программа строительства новых домов в сельской местности — это крупнейшая за многие годы попытка решить проблему неравенства. Режим строит фабрики и жильё, обещая улучшение жизни за пределами столицы. Однако без изменения фундаментальных принципов — внедрения реальных экономических стимулов, ограничения коррупции и сокращения расходов на вооружение — эффекты будут ограниченными. История показывает, что очередные «экономические революции» в Северной Корее заканчивались возвращением к старым схемам.
Международные санкции затрудняют импорт технологий и запчастей, но не являются единственной причиной бедности. Китай по-прежнему торгует с Севером, а режим находит способы обходить ограничения. Настоящая проблема лежит внутри: в системе, которая наказывает инициативу, вознаграждает лояльность вместо эффективности и рассматривает граждан как ресурс для использования, а не как цель политики.
В 2026 году Северная Корея остаётся страной контрастов — фасадного прогресса в Пхеньяне и упорной, повседневной борьбы за выживание на большей части остальной территории. Механизмы бедности глубоко укоренены, а попытки их преодоления наталкиваются на сопротивление самой системы, которая их создала.
